Без запаха солнца

Нам, одиноким сердцам, пополам
Разделенным,
Даже если швыряют остатки,
Бежим и вгрызаемся. Падки

До душ разоренных и порванных.
Всех духом сломленных,
К нам на баркас. Отдавайте приказ:
«Утопить это судно на дне океана любви!»

Береги и спаси нас, Господь!
Эти просьбы украденные
Твердим как свои.
Значит ждут впереди нас закрытые люки,

В щели которых, покажется свет,
На лучи расщепленный.
Без запаха солнца я гибну на треть.
Умру или ближе к нему. И не страшно сгореть.

Стихотворение не носит религиозного характера.

Четыре точки

Тех, кто с крыльями спал
Разбудит апрель.
Значит ставлю четыре точки….

Твое имя я долго искал,
Зубы. Зверь.
Мне бы запахов сочных. Очень.

Заплутаем в тени старых зданий,
Впитают
Правду ресницы, как почва.

Под марш, барабаны и шелест Китая
Я уйду
Строчками в осень.

Ты смеешься и смех твой
Таранит обиды,
А из прежних ран кровоточит.

Это я. Скоро прибой
Ты со мной?
Мы живем. Мы живы. По одиночке.

Я с верой в тебя встречу рассвет,
Узнаешь?
Мой левый почерк.

Новый день. Новая ты.
Не уснешь.
Я без серого. Обесточен.

«Легкий»

А мне казалось, что ты «легкий».
Так отпусти ты нить — взлечу,
Как гелием раздутый шар…

Во мне пять килограммов скорби
По дням прошедшим
И не сбывшимся мечтам и снам.

Немалой долей от всей массы
Ревность —
Дикая, оскаленная мразь.

Укрылась под заботой
Тенью интереса
Тварь. Мысли о тебе кунает в грязь.

Еще часть, словно тонна,
Давит гордость.
Невыносимый, если трон не мой.

Твои засовы и замки
Не стерпят лома,
А я не варвар, я знай вертеть ключом.

И верно, да, во мне десятки веса —
Нежность,
И злости трюм, что некуда ее девать.

Это действительно смешно.
И знаешь, Смейся!
Трюм через край, мне дна уже не миновать.

Тяжелый. Но пустой. Расколот
И открыт — смотри!
Что там внутри? Я грамм сберег надежды.

А мне казалось, что ты «легкий».
Держи нить!
Помадой по губам бесцветный крест. Невежда.

Я, как калека

Я, как калека ей пишу о своей боли,
Но что о боли знает, кто не занемог…
Распределят себе сочувствующие роли,
А от сочувствий ни один еще не стал здоров.

Я, как в последний раз ей изливаю душу
И в глотку лью, с надеждой, что начнет жалеть.
А искренность и жалость — разной масти суки,
А искренность и жалость тяжело терпеть.

Я забываясь, ей по проводам шлю мысли,
На грани, только бы не ляпнуть «ты моя».
Ведь не поймет и тишина на том конце повиснет.
Испортить дело словом — это всегда я.

Я покрываюсь гипсом, если вдруг завижу,
Я глупости творю за смеха звон…
Я в сотый раз все делаю неверно,
Но я впервые честен с нею и с собой.

Та осень

Та осень пройдет нас с тобой мимо,
Прохладу на линии щек твоих кинув.
В периоды ливней, комната — мир мой.
Ты хочешь быть сильной, но не надо, не будь.

На ветках забудет огрызки от лета,
Как мошки на свет, мы с тобой снова в сетке,
Светило с дефектом: то пляшет, то блекнет,
А ты хочешь с ним быть, но не надо, не будь.

Не терпим, мы с трепетом смотрим на стрелки,
Легко потерять аромат среди терпких,
Ты верой наполни меня, я же меркну!
И верной мне будь, об одном прошу — будь.

Боюсь только, жизнь пробита снаружи,
Но я с этой баржи ни шагу, — я нужен.
Плевать — по горло стою или в луже,
А ты, если жизнь любишь, уйди и забудь.

Пустяк

«МЫ» — и МЫсли все в кучу,
А я нахлобучил…
Маску из праздностей дней…
Зов скрипучих петель.

Как кутанный в пленку,
Пропахший подонком,
Подобно ребенку —
Слеп, глуп, наивен…
… противен.

«МЫ» ВЫросли в холод,
И это не повод сор ВЫносить из избы.
Мне бы дождаться того половодья,
Умоет меня что, и сук этих: «если» и «бы».

«Пустяк» — знаешь слово?
Так вот это я. Не бойся — я сам удивился.
Не старо, не ново, концовка «из пальца»,
Был бы НОрмальный, молчал бы, если напился…

В детстве

Вот, в детстве, было явно интереснее,
И многого я и сегодня не хотел бы знать,
Вот, например, я думал: «пальцем в небо» —
Должно быть мягко? Оказалось — даже не достать.

Помню: мечтал в три — быть космонавтом.
В начале девяностых так мечтала вся страна.
А год спустя, страна та стала меньше как-то,
А я вообще-то думал, что страна — она одна.

Я думал в детстве, деньги —
Некий такой общественный ресурс,
Мне все казалось, что, наверное, их мало,
Поэтому и понемногу выдают.

Я в детстве думал, люди —
Не делятся на славных и плохих,
Не делятся на благородных и ублюдков,
Уверен был: есть дети, взрослые и несколько «чужих».

Тогда без объяснений было все понятно:
Что попугай не сдох, а просто улетел…
А уличный котенок, не поверишь,
Конечно, мог бы жить и с нами, увы и жаль, но сам того не захотел…

Еще я рад был знать, что в мире,
На Севере, есть самый добрый дед,
С подарками, в шикарнейших нарядах,
Жаль только папа его часто видел, а я так и ни разу нет.

Еще мне жутко нравилось, что в детстве
Вкусно лишь то, что вкусно — восклицательный вам знак!
Так здорово не думать о диетах.
Полезно — значит мерзко, это факт!

Еще я думал, поцелуи лишь для взрослых,
И только потому, что целовать — надо уметь.
Тогда я думал, этому научат в школе
Хоть в чем-то я был прав — учитель там и был.

Мне нравилось еще, что в детстве
Такие пустяки казались крупной катастрофой:
Сломал чужую вещь, попал мячом в машину…
Сейчас же: «нечего так близко ставить к игровому полю!»

Я был в восторге, и он легко так добывался:
Длиннющий вкусный «Бумер», колесо обзора.
Еще я думал, помню, что детство бесконечно…
Как бы не так, я требую повтора!

Зверята

Мы с тобой, как два котенка,
Или маленьких щенка —
Родненьких, но уже с пеленок
Разлученных навсегда.

Мы вдали с тобой от дома,
В лоток ходим, грызем корм,
Только как-то одиноко,
Неспокойно зря почем.

Я дружу с новой хозяйкой,
Нежусь, иногда играю в мяч,
Ты бежишь стремглав за палкой,
За кость в миску или хрящ.

У тебя хозяин строгий,
Но заботлив и богат.
Я своей хозяйке должен многим,
Потому с порога ее видеть рад.

Знаешь, наша жизнь типична,
Счастливы? Ладно, давай скажем так.
Все-таки, то было не привычкой,
а инстинктом
Маленьких, растасканных зверят.